16 мая 2018Литература

Обрывки разговоров, выписки из отрывных календарей, стихи и дневниковые записи — объясняем, что имел в виду автор «Москвы — Петушков»

Автор Александр Агапов

Венедикт Ерофеев вел записные книжки почти всю жизнь: из них роди­лись «Москва — Петушки» и другие его произведения, они же стали главным источником, рассказывающим о жизни писателя и о становлении его стиля. Их публи­кация — сначала в виде небольших подборок, а затем и целиком — началась сразу после смерти Ерофеева. Книжки наполнены выписками из прочитан­ного, репликами друзей и случайных знакомых, дневниковыми записями, номерами телефонов и списками долгов, афоризмами, шутками и каламбурами. Здесь Ерофеев оттачивал свой стиль, и многие записи почти без изменений перешли в его сочинения; другие же, ничуть не хуже, так и остались, аккуратно выписанные в отдельные блокноты. В записных книжках Венедикт Ерофеев предстает грустным философом, любителем парадоксов, и читать их не менее интересно, чем «Москву — Петушки».

Венедикт Ерофеев. 1988 год© Анатолий Морковкин / ТАСС

О поводе выпить

«20 сентября этого года спрыснуть расстрел 26 бакинских комиссаров»

Заметка 1978 года может показаться шутливой, но это не единственный слу­чай, когда Ерофеев собирается отметить какую-либо неожиданную памятную дату. В других записях упоминаются 150-летие великого наводнения 1824 года в Петер­бурге, 70-летие премьер-министра Вьетнама Фам Ван Донга, 90-летие «лежащего на дне Яика» Василия Чапаева и даже своеобразный пушкинский юбилей — 150-летие того дня, когда Пушкин получил у Николая I ссуду на печатание «Истории Пуга­чева».

Такая любовь писателя к неочевидным юбилеям объясняется и его страстью к точным датам, и стремлением соотнести собственную биографию с истори­ческими событиями, и, наверное, чисто бытовой необходимостью найти повод для выпивки. Но главная причина лежит все-таки в эстетической плоскости — не случайно все памятные даты, которые упоминает Ерофеев, выглядят откро­венно иронично.

В конце 1960-х годов Советский Союз захлестнула волна юбилеев, связанных с событиями Октябрьской революции и Гражданской войны, а кульминацией стало празднование столетия со дня рождения Ленина (кстати, именно эту дату имеют в виду члены бригады по прокладке кабеля в «Москве — Петушках», когда под руководством Венички торжественно клянутся «по случаю предсто­ящего столетия покончить с производственным травматизмом»). Об этом же Ерофеев с грустью пишет в записной книжке 1969–1970 годов:

«Раз начав, уже трудно остановиться. 50 лет установления советской власти в Актюбинске, 25 лет львовско-сандомирской операции etc., etc. Все ширится мутный поток унылых, обалбесивающих юбилеев».

Предлагая «спрыснуть» очередную годовщину, Ерофеев делает попытку спаро­ди­­ровать официальный советский язык, обессмыслив его. И таким образом, быть может, сделать свое существование рядом с ним чуть более приемлемым.

Тайна одной цитаты

В электричке попутчица Венички рассказывает фантасмагорическую историю своих отношений с комсоргом Евтюшкиным:

«И как-то дико, по-оперному, рассмеялся, схватил меня, проломил мне череп и уехал во Владимир-на-Клязьме. Зачем уехал? К кому уехал? Мое недоумение разделяла вся Европа».

Почему недоумение «разделяет вся Европа» и что это вообще значит? Проще всего предположить, что здесь обыгры­вается газетное клише: в официальной советской прессе было принято писать о радости, скорби или гордости, которые вместе с Советским Союзом разделяют другие народы или даже «все прогрессив­ное человечество» — почему бы «всей Европе» не разделять недоумения Веничкиной попутчицы, тем более что Ерофеев в «Москве — Петушках» часто пародирует официальный советский язык. Однако на самом деле источник этой фразы совсем другой, а именно это почти точная цитата из романа Анатоля Франса «Аметистовый перстень», изданного в Советском Союзе в переводе Григория Ярхо. Герой романа г-н Бержере получает письмо от своего миланского друга Карло Аспертини, в котором тот отвечает на вопрос своего корреспондента об одном старинном заупокойном гимне и добавляет в постскриптуме:

«Почему французы упрямо не желают признать бесспорной юридической ошибки, которую им так легко исправить без ущерба для кого бы то ни было? Я тщетно стараюсь найти причину их упорства. Все мои соотечественники, вся Европа, весь мир разделяют мое недоумение».

Речь, разумеется, о деле Дрейфуса, г-н Бержере с самого начала — сторонник невиновности офицера, но как эта фраза оказалась в речи Веничкиной попутчицы? В 1966 году Ерофеев читает «Аметистовый перстень» и выписы­вает оттуда несколько фраз (так он делал всегда, читая книги). «Москва — Петушки», как и другие сочинения Ерофеева, полны таких цитат — будь то Библия, Махабхарата, роман Франса, радиопередача, статья в «Правде» или выписка из отрывного календаря, — а также реплик друзей или случайных знакомых. Но контекст для Ерофеева, как правило, не важен. Он берет цитаты из самых разных источников и, как из кирпичиков, выстраивает из них свой собственный текст.

О пользе алкоголя

«О необходимости вина, т. е. от многого было б избавление, если бы, допустим, в апреле 17 г. Ильич был бы таков, что не смог бы влезть на броневик. Т. е. задача в том, чтоб пьяным перестать пить, а их заставить»

За типичной для Ерофеева шутливой формой скрывается серьезное содержа­ние. Алкоголь как естественный ограничитель — одна из постоянных тем его записей. Пьяный человек мало на что способен, а значит, меньше вероятность, что он совершит какую-нибудь подлость. Исторический трезвый Ленин — жесток и безжалостен, Ленин из ерофеевской зарисовки вызывает смех и, пожа­луй, даже симпатию.

Идея про Ленина, который напился так, что в самый ответственный момент не смог забраться на броневик и произнести свою историческую речь, похожа на анекдот. В определенном смысле это и есть анекдот, цель которого — с помо­щью юмора оживить застывшую историческую личность. Вероятно, именно для этого Ерофеев страницами выписывает цитаты из писем Ленина и Крупской, выбирая самые смешные. Например, такую: «Все же мне жалко, что я не мужчина, я бы в десять раз больше шлялась» Надежда Крупская — Марии Ульяновой, речь в письме идет о прогулках в окрестностях Шушенского..

Из этих выписок за два февральских дня 1988 года сложилась «Моя маленькая лениниана» — последнее законченное сочинение Ерофеева. И хотя его часто относят к постмодернизму, на самом деле это скорее попытка очеловечить советский официоз доступными писателю средствами. Услышав слово «пост­модернизм», Ерофеев, наверное, скривился бы не меньше, чем от вопроса, считает ли он себя русским интеллигентом Из интервью Игорю Болычеву. Цит. по: Венедикт Ерофеев. Собрание сочинений в 2 томах. Т. 2. С. 277..

О смешении жанров

«Не смех со слезами, но утробное ржание с тихим всхлипыванием в подушку, трагедию с фарсом, музыку со сверхпрозаизмом, и так, чтоб это было исподтишка и неприметно. Все жанры слить в один, от рондо до пародии, на меньшее я не иду»

Интересно, что Ерофеев объединяет даже не противоположности, а крайние точки: «Не смех со слезами, но утробное ржание с тихим всхлипыванием в по­душку…» В этом фрагменте выражена как его любовь ко всему ненормаль­ному, выходящему за рамки привычного, так и ненависть к «золотой сере­дине». Об этом же и цитата из «Пер Гюнта» Ибсена, которую Ерофеев выписывает в 1961 году:

Пикантность-то и дорога нам, людям, Когда нормальным сыты мы по горло. Привычное нас больше не пьянит. Лишь крайность — худобы или дородства, Иль юности иль старости — способна Ударить в голову, а середина Лишь вызвать тошноту способна Перевод Анны и Петра Ганзен..

Пикантность, непривычность, неприличность — вот ерофеевская стихия. Она нужна, чтобы поразить читателя, вывести его из равновесия. Крайность «ударяет в голову», как знаменитые Веничкины коктейли с их фантастиче­ски­ми и несоединимыми ингредиентами — дезинсекталем для уничтожения мел­ких насекомых, клеем БФ, тормозной жидкостью. Собственно, все твор­че­ство Ерофеева в каком-то смысле и есть такой коктейль — смешение разных жанров («от рондо до пародии»), языковых регистров и стилистических пластов.

Тайна рецепта «Сучьего потроха»

Вот рецепт одного из коктейлей, созданных главным героем поэмы Веничкой, напитка, «затмевающего все»:

«Пиво „жигулевское“ — 100 г Шампунь „Садко — богатый гость“ — 30 г Резоль для очистки волос от перхоти — 70 г Клей БФ — 15 г Тормозная жидкость — 30 г Дезинсекталь для уничтожения мелких насекомых — 30 г».

Таким рецепт «Сучьего потроха» видели читатели первого отдельного издания «Москвы — Петушков» в Советском Союзе (издательство «Прометей», 1989). Но уже в следую­щем издании («Интербук», 1990) рецепт немного другой: дезин­секталя нужно не 30, а 20 граммов. В альманахе «Весть», где впервые в Совет­­ском Союзе был опубли­кован полный текст, отличий еще больше: клея БФ нужно 12 граммов, а тормоз­ной жидкости — 35. Какой же из рецептов правильный? Ведь Веничка говорит, что «жизнь дается человеку один только раз, и прожить ее надо так, чтобы не ошибиться в рецептах».

­
Обложка книги «­Москва — Петушки». Издательство YMCA-Press. Париж, 1977 годАукционный дом и художественная галерея «Литфонд»
Однако в самом первом издании «Москвы — Петушков» 1973 года, напечатан­ном в Израиле, в рецепте «Сучьего потроха» не было ни клея БФ, ни тормозной жидкости, вместо них было средство от потливости ног — составная часть другого коктейля, упоминаемого в поэме, «Дух Женевы». Этот повтор автор заметил не сразу, а уже после того, как с рукописи была сделана машинописная копия. Поэтому во всех зарубежных изданиях повтор сохранился, на что указы­вает сам Ерофеев в письме к венгерской переводчице Эльжбете Вари (сваливая вину на французское издатель­ство YMCA-Press, где книга Ерофеева вышла в 1977 году, и в очеред­ной раз меняя точное количество граммов в рецепте):

«И еще о рецептах: YMCA-Press произвольно исказило рецепт „Сучьего потроха“. Никакого „средства от потливости ног“ в нем нет. А есть (между резолью и дезинсекталем): тормозная жидкость — 25 г, клей БФ — 8 грамм. Ошибаться в рецептах в самом деле нельзя».

В современных изданиях средства от потливости ног в «Сучьем потрохе» нет, но разнобой в количестве граммов сохранился: все зависит от того, по какому изданию печатается текст. Ну а читателю, видимо, остается выбирать точную дозировку на свое усмотрение.

Об обыденности горя

«У вас вот лампочка. А у меня сердце перегорело, и то я ничего не говорю»

В грубовато-ироничной форме, как будто это реплика ворчуна-электрика, Еро­феев высказывает нечто действительно для себя важное. «Настоящей страстью Вени было горе. Он предлагал писать это слово с прописной буквы, как у Цве­та­евой: Горе», — пишет Ольга Седакова, вспоминая эпизод в «Москве — Пе­тушках», в котором Веничка сравнивает себя с героиней картины Крамского «». Там Веничка утверждает, что те «скорбь» и «страх», кото­рые обычные люди испытывают в исключительные моменты жизни, напри­мер из-за смерти близких, он ощущает все время. Горе для него превра­щается в обыденность, в нечто привычное, но не теряющее при этом своей остроты.

В таком контексте становится понятна и эта запись. «Перегоревшее» сердце для Ерофеева — ситуация такая же будничная, как для дру­гих — перегорев­шая лампочка. Но если лампочку можно заменить, то с серд­цем это сделать слож­нее. Безнадежность этой ситуации хорошо выражена в записи 1973 года на эту же тему:

«Сравни их тяжесть и безвыходность и мою, дурацкую. У них завтра зарплата — а сегодня нечего жрать. А у меня ленинградская блокада».

Тайна «классических рож»

Веничка так говорит о внешности своих убийц:

«Как бы вам объяснить, что у них были за рожи? Да нет, совсем не разбойничьи рожи, скорее даже наоборот, с налетом чего-то классического…»

Как следует понимать это описание? Считается, что «с налетом чего-то классического» — намек на римских легионеров, распинающих Христа. Как и легионеров, убийц Венички четверо, в сцене убийства они «пригвождают» героя к полу, а сам Веничка незадолго до смерти повторяет предсмертный вопрос Христа: «Для чего, Господь, ты меня оставил?»

Что сцена убийства героя в «Москве — Петушках» так или иначе связана с евангельским сюжетом, не вызывает сомнений, но указание на «классичес­кий налет» в лицах Веничкиных палачей, по всей видимости, значит нечто другое. В записной книжке, которую Ерофеев вел в 1969–1970 го­дах (время написания романа), есть следующая фраза:

«И рожи у них гладкие, классически-яс­ные. Если и есть прыщи, то где-нибудь у загривка».

Определение «с налетом чего-то классического» служит указанием на ненави­стную автору безупреч­ность, «безызъянность» облика убийц. Вот что говори­ла о Ерофееве поэт Ольга Седакова:

«Во всем совершенном и стремящемся к совер­шенству он подозревал бесчеловеч­ность. Челове­ческое значило для него несовершенное, и к не­совершен­ному он требовал относиться „с первой любовью и последней нежностью“, чем несовер­шен­нее — тем сильнее так относиться. Самой большой нежности заслуживал, по его мнению (цитирую), „тот, кто при всех опысался“» Несколько монологов о Венедикте Ерофееве. // Театр. №  9, 1991..

«Тот, кто при всех опысался» — это, конечно, председатель из рассказа старого Митрича в «Москве — Петуш­ках», который «стоит и плачет, и пысает на пол, как маленький». Председатель «весь в чирьях», а у старого Митрича «вся физионо­мия — в оспинах, как расстрелянная в упор». Веничка, разумеется, испытывает сострадание и к тому, и к другому.

О любимом первенце

«А Тихонов бы все напутал. Он в Афинах был бы Брут, а в Риме — Периклес»

Вадим Тихонов, «любимый первенец» «Любимым первенцем» автор назвал Тихо­нова в посвящении к «Москве — Петушкам». Писатель имел в виду, что Тихонов стал для него кем-то вроде первого ученика., которому писатель посвятил «Москву — Петушки», стал не только персонажем главной книги Ерофеева, но и постоянным героем записных книжек. Отличительная особенность «Вади» — дремучая необразованность. Тихонов действительно был не слишком эрудированным: он кое-как окончил среднюю школу, слыл хулиганом, и мему­аристы часто вспоминают о его безграмотности и дурных манерах. Необразо­ванность и невоспитанность Тихонова, очевидно, были постоянным поводом для шуток среди друзей и, возможно, причиной той иррациональной любви, которую испытывал к нему Ерофеев.

Ерофеев в записных книжках отмечает, что его приятель путает изобретателя Генри Форда и химика Эрнеста Резерфорда, композитора Оффенбаха и фи­лософа Фейербаха, актрису Веру Марецкую и балерину Майю Плисецкую, художника Рембрандта и политика Вилли Брандта. Ерофеев даже не упускает случая рассказать об этом швейцарской исследовательнице, автору диссерта­ции о «Москве — Петушках» Текст письма приведен в: Светлана Гайсер-Шнитман. Венедикт Ерофеев: «Москва — Петушки», или «The Rest is Silence». Bern; Frankfurt am Main; New York; Paris. 1989. Он как будто противопоставляет Тихонова известному шутливому описанию интеллигента, который способен отличить Гоголя от Гегеля, Гегеля от Бебеля, Бебеля от Бабеля и далее по списку. Тихо­нов же, наоборот, не знает ничего. Вот и в цитируемом фрагменте он изде­ва­тельски уподобляется Чаадаеву из известного пушкинского стихотво­рения, но если Чаадаев «в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес», то Тихонов и здесь бы все напутал.

О подходящих сравнениях

«Игорь Авдиев, длинный, как жизнь акына Джабаева, бородатый, как анекдот»

В записных книжках Ерофеева часто упоминается и другой его друг, Игорь Авдиев. Он имел эксцентричную внешность: очень высокий, с длинной густой бородой. Высоким был и сам Ерофеев. «…В Игоре метр девяносто семь, а в Вене было метр восемьдесят семь (он обычно говорил: метр восемьдесят восемь)», — вспоминала его вторая жена Галина Носова. «Мы с Авдиевым оба длинны. Но он длинен, как декабрьская ночь, а я — как июньский день», — пишет сам Ерофеев, с помощью типичных для него сравнений передавая не только сходство в их внешности, но и различие: у Ерофеева волосы были русые, у Авдиева — иссиня-черные.

В основе этих сравнений лежит простой каламбур: длинным часто называют высокого и, как правило, худого человека, но одновременно длинной может быть жизнь — например, советского поэта Джамбула Джабаева, прожившего 99 лет. Для создания того же эффекта можно использовать не разные значения одного и того же слова, а устойчивые языковые выражения: человек может стать бородатым, как анекдот, длинным, как рубль, или высоким, как награда. Так и рождается ерофеевская шутка.

Писатель, кажется, и сам понимал незатейливость подобных каламбуров. «Надо привыкать шутить по-„Крокодильски“», — замечает Ерофеев в записи от 1966 года. Однако в основе некоторых его каламбуров лежит не только при­ми­тивный юмор, но и характерное для него стремление к обновлению языка и умение точно описать внешность или характер:

«Он самый строгий и самый длинный из нас, как литургия Василия Великого — самая длинная и самая строгая из всех литургий».

Нет сомнений, что в этой заметке речь тоже идет об Игоре Авдиеве. Если Тихонов у Ерофеева, как правило, изображается неучем, то Авдиева как героя записных книжек писателя отличает глубокая и очень серьезная религи­оз­ность. Ерофеев мог написать «высокий, как каланча» или «строгий, как выго­вор», но выбрал иной вариант. Получился, может быть, не самый смешной каламбур, зато достаточно точное описание.

Тайна розового бокала

Между Веничкой и «черноусым в жакетке», доказывающим, что «все ценные люди России пили как свиньи», происходит такой диалог:

«— Ну, и Николай Гоголь… — Что Николай Гоголь?.. — Он всегда, когда бывал у Панаевых, просил ставить ему на стол особый, розовый бокал… — И пил из розового бокала? — Да. И пил из розового бокала. — А что пил?.. — А кто его знает!.. Ну что можно пить из розового бокала? Ну конечно, водку…»

Откуда черноусый мог почерпнуть эти сведения о жизни писателя? Самый очевидный источник — воспоминания Ивана Панаева и его жены Авдотьи. Панаева пишет, что «у прибора Гоголя стоял особенный граненый большой стакан и в графине красное вино» «Воспоминания» (1889)., а ее муж — что «перед его прибором за обедом стояло не простое, а розовое стекло» «Литературные воспоминания» (1861).. Черноусый как будто соединил эти два описания, взяв из одного «особенный стакан», а из другого — его цвет. Однако, описывая стакан, Панаевы уточняют, что подавался он Гоголю вовсе не в их доме, а у Аксаковых — как знак особого уважения этой семьи к писа­телю. Дело в том, что Ерофеев читал «Ни дня без строчки» Юрия Олеши, который, в свою очередь, как раз читал мемуары Авдотьи Панаевой: «В вос­поминаниях есть появление Гоголя. Перед ним на обеде стоит особый прибор, особый розовый бокал для вина». Аксаковы у Олеши не упоминаются, и чита­тель, не знакомый с первоисточником, действительно может подумать, что речь идет об обеде в доме Панаевых. Так и произошло. Ерофеев выписал этот эпизод в одну из записных книжек 1966 года, взяв у Олеши не только саму историю, но и определение «особый розовый бокал», добавил уже от себя, что бокал ставился по просьбе самого Гоголя, и засунул сюжет в рассказ черноусого в «Москве — Петушках».

1 / 2

Авдотья Панаева. Акварель Кирилла Горбунова. 1841 годWikimedia Commons

2 / 2

Иван Панаев. Фотография Сергея Левицкого. 1856 годWikimedia Commons

Любопытно, что в самой первой публикации (в альманахе «Весть») Панаевы были заменены на Аксаковых. Может быть, здесь вмешался редактор, может быть, писатель сам, заметив ошибку, решил ее исправить. В любом случае, уже в следующем издании (1989 года) это место осталось неисправленным, и с тех пор в разных изданиях «Москвы — Петушков» можно встретить либо Панаевых, либо Аксаковых — в зависимости от источника.

О неоднозначности

«Это о *** [проститутках] или не о *** [проститутках]? У Дидро: „Самый счастливый человек тот, кто дает счастье наибольшему количеству людей“»

Источник этого афоризма — отрывной календарь за 1976 год. Случайное со­брание разнообразных цитат, годовщин и бесполез­ной информации обо всем на свете — абсолютно ерофеевский формат. Из этого календаря Ерофеев не только выписывает понравившиеся афоризмы, но и уз­нает о грядущем 70-летии премьер-министра Вьетнама Фам Ван Донга, которое собирается «спрыснуть», о том, что Александр Македонский, помимо прочего, был изо­бретателем мороженого, а общая протяженность книжных полок хранилища Ленинской библиотеки составляет более 400 километров. Любовь к чтению отрывных календарей, вероятно, появилась у Ерофеева еще в детстве. Вот как об этом вспоминает сестра писателя Нина Фролова:

«Книг особых у нас не было, поэтому читали все подряд, что под руку попадается; был у нас маленький отрывной календарь, который вешают на стену и каждый день отрывают по листочку. Веничка этот кален­дарь — все 365 дней — полностью знал наизусть еще до школы; напри­мер, скажешь ему: 31 июля — он отвечает: пятница, восход, заход солнца, долгота дня, праздники и все, что на обороте написано».

Тайна финской песенки

В главе «Салтыковская — Кучино» Веничка сидит у детской кроватки и пыта­ется приободрить заболевшего сына:

«Ты еще встанешь, мальчик, и будешь снова плясать под мою „поро­сячью фарандолу“ — помнишь? Когда тебе было два года, ты под нее плясал».

Но потом поправляет себя:

«…нет, мы фарандолу плясать не будем. Там есть слова, не идущие к делу… „На исхо-де ав-густа ножки протяну-ла…“ это не годится. Гораздо лучше вот что: „Раз-два-туфли-надень-ка-как-ти-бе-не-стыдно-спать?“»

И добавляет:

«У меня особые причины любить эту гнусность…»

Что это за причины? Возможно, дело в том, что Веничка предлагает сыну сплясать под «Еньку» — популярную в 1960-е годы финскую песенку. В Советском Союзе эта мелодия была известна в разных аранжировках и с разным текстом: тот вариант, который упоминает Ерофеев, исполнялся на музыку Геннадия Подэльского и слова Дмитрия Иванова. А причина авторской любви к этой мелодии кроется в его особом отношении к Скандинавии и вообще северным странам.
«Енька» в исполнении Кальмера Тенносаара. 1966 год
Ерофеев родился на Кольском полуострове, там же закончил школу и в конце жизни даже утверждал, что впервые пересек Полярный круг только в 17 лет, когда отправился поступать в МГУ Но это утверждение неверно — в начале войны Ерофеев два года прожил с семьей у родственников в селе Елшанка (в двух часах езды от Сызрани), а после 5 класса ездил в пионерлагерь в Рыбинске.. Север действи­тель­но занимал особое место в его жизни: будучи студентом, Ерофеев написал несколько статей о норвеж­ских писателях, причины любви к которым, как объяснял сам автор, кроются опять же в географии. Позднее в одном из интервью Ерофеев говорил об этом так:

«…я был тогда ослеплен вот этой моей скандинавской литературой. И только о ней и писал. <�…> Потому что они — мои земляки. <�…> Генрик Ибсен, Кнут Гамсун в особен­ности. Да я, в сущности, и музыку люблю только Грига и Яна Сибелиуса. Тут уже с этим ничего не поде­лаешь».

О молчании

«Не надо спешить с публикацией и обнародованием чего бы то ни было. Ньютон, открывший всемирное тяготение, ознакомил с ним людей 20 лет спустя»

Эта запись сделана в 1974 году; совсем скоро тема творческого молчания станет для Ерофеева чрезвычайно болезненной. Написанные в 1969 году «Москва — Петушки» были опубликованы за границей в 1973-м («Моя проза — в розлив с 1970 г. и с 1973 навынос», — шутил сам писатель), в том же 1973-м в самиз­датском журнале «Вече» вышло его эссе о философе Василии Розанове — а сле­ду­ющий его текст, пьеса «Вальпургиева ночь», появится только через 12 лет. Все это время Ерофеев будет мучиться от творче­ской немоты и невозможности создать что-то равновеликое «Петушкам» — его творческому дебюту и opus magnum. Александр Леонтович пишет в своих воспоминаниях о Ерофееве:

«Он вообще был невероятно талантлив, и я думаю, что реализовался хорошо, если на один процент. Моя жена говорила ему по поводу „Петушков“: „Ты, как Терешкова Имеется в виду Валентина Терешкова — советская космонавтка, первая женщина, побывавшая в космосе., полетел один раз — и все“. Он прямо весь изворачивался — ему было очень обидно, — но ничего не отвечал».

Ерофееву оставалось только горько шутить, как он делал это в записной книжке 1978 года:

«„Почему молчишь целых пять лет?“ — спрашивают. Отвечаю, как прежде графья отвечали: „Не могу не мол­чать!“ Отсылка к манифесту Льва Толстого «Не могу молчать».».

Об отношениях с Богом

«Об одном только я попросил Господа Бога — „в виде исключения“ сделать это лето градуса на полтора попрохладнее обычного. Он ничего твердого мне не обещал»

Комический эффект этого фрагмента строится на всемогуществе адресата и ничтожности самой просьбы, подчеркнутой нецелым числом, на которое Ерофеев просит снизить температуру, — «градуса на полтора попрохладнее обычного». Вдобавок Господь «ничего твердого» обещать не может, как будто просьба кажется ему трудновыполнимой или чреватой чересчур обремени­тельными хлопотами. Ерофеев рисует себя надоедливым канючащим проси­телем, а Бога — то ли мелким чинов­ником, то ли уставшим родителем, кото­рый не может решить, разрешить ли ребенку еще сладкого. Ерофеев любил именно эту форму жалоб на погоду: ту же форму «градуса на полтора» он ис­пользовал и позже, но с обратным знаком:

«Я попросил Господа Бога сделать ну хоть на полтора градуса теплее обычного. Он ничего твердого мне не обещал».