«Так говорил Заратустра» – одно из наиболее влиятельных и необычных произведений Фридриха Ницше. Его невозможно пересказать или кратко изложить, а само оно наполнено парадоксами. Имя «Заратустра» было взято философом из восточных легенд. Так, Ницше хотел подчеркнуть особенность мудрствования своего героя от традиционных европейских норм и ценностей.

Главный герой книги

Прежде чем рассматривать цитаты из «Заратустры», следует немного внимания уделить завязке книги и ее главному герою. Когда Заратустра достиг 30 лет, он решил покинуть свою родину и отправиться в горы. Там он десять лет наслаждался жизнью в одиночестве. Но в определенный момент он пресытился мудростью, и решил сойти вниз, к людям. По дороге герой встречает старца. Тот уговаривает его остаться в лесу, но Заратустра решает отправиться к людям, так как любит их.

О необходимости сдерживать свое сердце

Общение Заратустры с людьми представляет собой серию зарисованных философом картинок из житейской жизни и рассказанных главным героем притч. Например, вот одна из цитат Заратустры, которой он поучает народ:

Надо сдерживать свое сердце; стоит только распустить его, и как быстро каждый теряет голову. (Ф. Ницше)

Если не сдерживать внутренних порывов, легко поддаться мимолетным чувствам, эмоциям. Во многом способность к волевой регуляции отличает человека от животного. Философ устами Заратустры предупреждает о необходимости самоконтроля. Ведь стоит лишь дать волю чувствам, как они захватят власть над разумом – тогда вероятны такие последствия, о которых можно только жалеть.

О поздней юности души

Цитаты из «Заратустры» проливают свет на многие особенности человеческого бытия. Например, философ устами своего героя говорит о людях, которые становятся духовно юными к зрелому возрасту так:

Есть, конечно, кислые яблоки, участь которых — ждать до последнего дня осени; и в то же время становятся они спелыми, желтыми и сморщенными. У одних сперва стареет сердце, у других — ум. Иные бывают стариками в юности; но кто поздно юн, тот надолго юн. (Ф. Ницше)

С помощью метафоры Ницше пишет о тех людях, которые умеют наслаждаться жизнью с юных лет, а также о тех, которые постигают это искусство к более позднему возрасту. Последних философ сравнивает с поздно созревающими яблоками, которые, однако, к своему сроку становятся спелыми и вкусными. Тот человек, который обретает радость жизни в сознательном возрасте, дольше способен ее сохранять. Так гласит цитата Заратустры.

ФРИДРИХ НИЦШЕ «ТАК ГОВОРИЛ ЗАРАТУСТРА» — ЦИТАТЫ ИЗ КНИГИ

Знай, нет ни верха, ни низа! Бросайся повсюду, вверх и вниз, ты, лёгкий! Пой! перестань говорить! — разве все слова не созданы для тех, кто запечатлён тяжестью? Не лгут ли все слова тому, кто лёгок! Пой! перестань говорить!

Надо перестать позволять себя есть, когда находят тебя особенно вкусным, — это знают те, кто хотят, чтобы их долго любили.

Я не верю больше в себя самого, с тех пор как стремлюсь я вверх, и никто уже не верит в меня, — но как же случилось это? Я меняюсь слишком быстро: моё сегодня опровергает моё вчера. Я часто перепрыгиваю ступени, когда поднимаюсь, — этого не прощает мне ни одна ступень. Когда я наверху, я нахожу себя всегда одиноким. Никто не говорит со мною, холод одиночества заставляет меня дрожать. Чего же хочу я на высоте?

Сегодня ещё страдаешь ты от множества, ты, одинокий: сегодня ещё есть у тебя всё твоё мужество и твои надежды. Но когда-нибудь ты устанешь от одиночества, когда-нибудь гордость твоя согнётся и твоё мужество поколеблется. Когда-нибудь ты воскликнешь: «я одинок!» Когда-нибудь ты не увидишь более своей высоты, а твоё низменное будет слишком близко к тебе; твоё возвышенное будет даже пугать тебя, как призрак. Когда-нибудь ты воскликнешь: «Всё — ложь!»

Часто грязь восседает на троне — а часто и трон на грязи.

Я люблю тебя [жизнь] дальней, ты вблизи мне пуще неволи; твоё бегство манит меня, поиск твой полонит меня — я страдаю, но ради тебя разве я не готов и к юдоли!

Маленький человек, особенно поэт, — с каким жаром обвиняет он жизнь на словах! Слушайте его, но не прослушайте радости во всех жалобах его!

Никто не рассказывает мне ничего нового, — поэтому я рассказываю себе о самом себе.

Кто хочет научиться летать, должен сперва научиться стоять, и ходить, и бегать, и лазить, и танцевать, — нельзя сразу научиться летать!

Одно дело — покинутость, другое — одиночество…

Мы друзья с тобою изначала: у нас едины скорбь, и страх, и дно; даже солнце у нас общее. Мы не говорим друг с другом, ибо знаем слишком многое: мы безмолвствуем, мы улыбками сообщаем друг другу наше знание.

Счастье бегает за мной. Это потому, что я не бегаю за женщинами. А счастье — женщина.

Благороднее считать себя неправым, чем оказаться правым, особенно если ты прав.

Любящие были всегда и созидающими, они создали добро и зло. Огонь любви и огонь гнева горит на именах всех добродетелей.

Я призываю вас не к работе, а к борьбе. Я призываю вас не к миру, а к победе.

И даже мне, расположенному к жизни, кажется, что мотыльки и мыльные пузыри и те, кто похож на них среди людей, больше всех знают о счастье.

Кого окружает пламя ревности, тот обращает наконец, подобно скорпиону, отравленное жало на самого себя.

«Заратустра хочет опять стать человеком». — Так начался закат Заратустры.

Чист взор его, и на устах его нет отвращения. Не потому ли и идёт он, точно танцует?

Всякая великая любовь хочет не любви: она хочет большего.

Кто всегда очень берёг себя, под конец хворает от чрезмерной осторожности.

Убивают не гневом, а смехом.

Пустыня ширится сама собою: горе тому, кто сам в себе свою пустыню носит.

Я люблю того, чья душа глубока даже в ранах…

Рядом со знанием моим простирается чёрное невежество моё. Совестливость духа моего требует от меня, чтобы знал я что-нибудь одно и остальное не знал: мне противны все половинчатые духом, все туманные, порхающие и мечтательные. Где кончается честность моя, я слеп и хочу быть слепым. Но где я хочу знать, хочу я также быть честным, а именно суровым, метким, едким, жёстким и неумолимым.

Особенно тех, кто называли себя «добрыми», находил я самыми ядовитыми мухами: они кусают в полной невинности, они лгут в полной невинности; как могли бы они быть ко мне — справедливыми! Кто живёт среди добрых, того учит сострадание лгать. Сострадание делает удушливым воздух для всех свободных душ. Ибо глупость добрых неисповедима.

Не раб ли ты? Тогда ты не можешь быть другом. Не тиран ли ты? Тогда ты не можешь иметь друзей. Слишком долго в женщине были скрыты раб и тиран. Поэтому женщина не способна ещё к дружбе: она знает только любовь.

Но скажите мне вы, мужчины, кто же среди вас способен к дружбе? О мужчины, ваша бедность и ваша скупость души! Сколько даёте вы другу, столько даю я даже своему врагу и не становлюсь от того беднее.

Я люблю храбрых; но недостаточно быть рубакой — надо также знать, кого рубить! И часто бывает больше храбрости в том, чтобы удержаться и пройти мимо — и этим сохранить себя для более достойного врага!

Не то, откуда вы идёте, пусть составит отныне вашу честь, а то, куда вы идёте! Ваша воля и ваши шаги, идущие дальше вас самих, — пусть будут отныне вашей новой честью!

Они [люди] недоверчивы к отшельникам и не верят, что мы приходим, чтобы дарить. Наши шаги по улицам звучат для них слишком одиноко. И если они ночью, в своих кроватях, услышат человека, идущего задолго до восхода солнца, они спрашивают себя: куда крадется этот вор?

С трудом ушёл я из толпы сострадательных, — чтобы найти единственного, который учит нынче: «Сострадание навязчиво», — тебя, о Заратустра! — будь оно божеским, будь оно человеческим состраданием — оно перечит стыду. И нежелание помочь может быть благороднее, чем эта путающаяся под ногами добродетель. Но сострадание называется сегодня у всех маленьких людей самой добродетелью — они не умеют чтить великое несчастье, великое безобразие, великую неудачу.

«В моём царстве ни с кем не должно быть несчастья; пещера моя — хорошая пристань. И больше всего хотел бы я всякого, кто печалится, опять поставить на твёрдую землю и на твёрдые ноги. Но кто снимет с плеч твою печаль? Для этого я слишком слаб. Поистине, долго придётся нам ждать, пока кто-нибудь опять воскресит тебе твоего Бога. Ибо этот старый Бог не жив более: он основательно умер». Так говорил Заратустра.

Его [Бога] часто и совсем нельзя было понять. Как же сердился он на нас, этот дышащий гневом, что мы его плохо понимали! Но почему же не говорил он яснее! И если вина была в наших ушах, почему дал он нам уши, которые его плохо слышали. Если была грязь в наших ушах, кто же вложил её туда?

Чтобы приятно было смотреть на жизнь, надо, чтобы её игра хорошо была сыграна, — но для этого нужны хорошие актёры.

Перемена ценностей — это перемена созидающих.

— Ты спрашиваешь, почему? Но я не принадлежу к тем, у кого можно спрашивать об их «почему». Разве переживания мои начались со вчерашнего дня? Давно уже пережил я основания своих мнений. Мне пришлось бы быть бочкой памяти, если бы хотел я хранить все основания своих мнений.

Я учу вас о сверхчеловеке. Человек есть нечто, что дóлжно превзойти. Что сделали вы, чтобы превзойти его? Все существа до сих пор создавали что-нибудь выше себя; а вы хотите быть отливом этой великой волны и скорее вернуться к состоянию зверя, чем превзойти человека? Что такое обезьяна в отношении человека? Посмешище или мучительный позор. И тем же самым должен быть человек для сверхчеловека: посмешищем или мучительным позором.

Беги, мой друг, в свое уединение, туда, где веет суровый, свежий воздух! Не твоё назначение быть махалкой от мух. — Так говорил Заратустра.

Подобно тем, кто стоит на улице и глазеет на проходящих, так ждут и они [учёные] и глазеют на мысли, продуманные другими.

Кто не верит себе самому, всегда лжёт.

Там, где есть жизнь, есть и воля; но это не воля к жизни, но — так учу я тебя — воля к власти!

То, о чём молчал отец, начинает говорить в сыне.

Поистине, не люблю я сострадательных, блаженных в своём сострадании: слишком лишены они стыда. Если должен я быть сострадательным, всё-таки не хочу я называться им; и если я сострадателен, то только издали. Я люблю скрывать своё лицо и убегаю, прежде чем узнан я; так советую я делать и вам, друзья мои!

Человек сперва вкладывал ценности в вещи, чтобы сохранить себя, — он создал сперва смысл вещам, человеческий смысл! Поэтому называет он себя «человеком», т. е. оценивающим.

Видел ли ты своего друга спящим, чтобы знать, как он выглядит? Что такое лицо твоего друга? Оно — твоё собственное лицо на грубом, несовершенном зеркале.

Лучше быть дурашливым от счастья, чем дурашливым от несчастья, лучше неуклюже танцевать, чем ходить, хромая.

В уединении растёт то, что каждый вносит в него…

Лучше ничего не знать, чем знать многое наполовину! Лучше быть глупцом на свой риск, чем мудрецом на основании чужих мнений!

Разве я ещё не промок от печали твоей, как облитая водою собака? Теперь я встряхнусь и убегу от тебя, чтобы просохнуть: этому ты не должен удивляться!

Обманчивые берега и ложную безопасность указали вам добрые; во лжи добрых были вы рождены и окутаны ею. Добрые всё извратили и исказили до самого основания.

Никогда ещё не встречал я женщины, от которой хотел бы иметь я детей, кроме той женщины, что люблю я: ибо я люблю тебя, о Вечность! Ибо я люблю тебя, о Вечность!

Кто из толпы, тот хочет жить даром…

Я хожу среди этих [маленьких] людей и роняю много слов; но они не умеют ни брать, ни хранить.

Поистине, слишком быстро умерли вы для меня, вы, беглецы.

Что-то неутолённое, неутолимое есть во мне; оно хочет говорить. Жажда любви есть во мне.

Если вам не удалось великое, значит ли это, что вы сами — не удались? И если не удались вы сами, не удался и — человек? Если же не удался человек — ну что ж! Чем совершеннее вещь, тем реже она удаётся.

Каждый желающий славы должен уметь вовремя проститься с почестью и знать трудное искусство — уйти вовремя.

Враги у вас должны быть только такие, которых бы вы ненавидели, а не такие, чтобы их презирать. Надо, чтобы вы гордились своим врагом: тогда успехи вашего врага будут и вашими успехами.

Если бы человек приобрёл целый мир и не научился одному — пережёвыванию: какая польза была бы ему! Он не избавился бы от скорби своей, — от великой скорби своей; но она называется сегодня отвращением. А у кого же сегодня сердце, уста и глаза не полны отвращения?

Для великого груб ещё сегодня глаз даже самых тонких людей. Теперь царство толпы. Многих встречал я уже, которые тянулись и надувались, а народ кричал: «Вот великий человек!» Но что толку во всех воздуходувках! В конце концов воздух выйдет из них.

Многие умирают слишком поздно, а некоторые — слишком рано. Ещё странно звучит учение: «умри вовремя!» Умри вовремя — так учит Заратустра.

Лжёт не только тот, кто говорит вопреки своему знанию, но ещё больше тот, кто говорит вопреки своему незнанию.

Толпа не знает, что велико, что мало, что прямо и правдиво: она криводушна по невинности, она лжёт всегда.

Всякий, кто смотрит на отчаявшегося, становится бодрым.

Она лежит тихо, странная душа моя. Слишком уж много доброго вкусила она; эта золотая печаль гнетёт её, она сковывает уста.

Плохих супругов находил я всегда самыми мстительными: они мстят целому миру за то, что уже не могут идти каждый отдельно.

Совершить великое трудно; но ещё труднее приказать великое.

Ах, есть так много вещей между небом и землей, мечтать о которых позволяли себе только поэты!

Недостижима красота для всякой сильной воли.

Кто постоянно дарит, тому грозит опасность потерять стыд; кто постоянно раздает, у того рука и сердце натирают себе мозоли от постоянного раздавания.

Я не люблю вашей холодной справедливости; во взоре ваших судей видится мне всегда палач и его холодный нож.

Малочисленное общество для меня предпочтительнее, чем злое; но и оно должно приходить и уходить вовремя.

Все замолчанные истины становятся ядовитыми.

Кто поднимается на высочайшие горы, тот смеётся над всякой трагедией сцены и жизни.

Если ты хочешь иметь друга, ты должен вести войну за него; а чтобы вести войну, надо уметь быть врагом. Ты должен в своем друге уважать ещё врага. Разве ты можешь близко подойти к своему другу и не перейти к нему? В своём друге ты должен иметь своего лучшего врага. Ты должен быть к нему ближе всего сердцем, когда ты противишься ему.

Даже когда ты снисходителен к ним [маленьким, жалким людям], они всё-таки чувствуют, что ты презираешь их; и они возвращают тебе твоё благодеяние скрытыми злодеяниями. Твоя гордость без слов всегда противоречит их вкусу; они громко радуются, когда ты бываешь достаточно скромен, чтобы быть тщеславным. То, что мы узнаём в человеке, воспламеняем мы в нем. Остерегайся же маленьких людей!

Бог есть мысль, которая делает всё прямое кривым и всё, что стоит, вращающимся.

Правда, мы любим жизнь, но не потому, что к жизни, а потому, что к любви мы привыкли.

Кто знает читателя, тот ничего не делает для читателя.

Слишком часто, поистине, следовала я [тень] по пятам за истиной: и она давала мне пинка. Много раз думала я, что лгу, и только тогда прикасалась я — к истине.

Называй меня, впрочем, как хочешь, — я тот, кем я должен быть.

«Разве всякий плач не есть жалоба? И всякая жалоба не есть обвинение?» Так говоришь ты сама себе, и потому хочешь ты, о душа моя, лучше улыбаться, чем изливать в слезах своё страдание, — — в потоках слёз изливать всё своё страдание от избытка своего и от тоски виноградника по виноградарю и ножу его! Но если не хочешь ты плакать и выплакать свою пурпурную тоску, то ты должна петь, о душа моя!

Не о ближнем учу я вас, но о друге. Пусть друг будет для вас праздником земли и предчувствием сверхчеловека.

Братья мои, не любовь к ближнему советую я вам — я советую вам любовь к дальнему.

Вы жмётесь к ближнему, и для этого есть у вас прекрасные слова. Но я говорю вам: ваша любовь к ближнему есть ваша дурная любовь к самим себе. Вы бежите к ближнему от самих себя и хотели бы из этого сделать себе добродетель; но я насквозь вижу ваше «бескорыстие».

Вы приглашаете свидетеля, когда хотите хвалить себя; и когда вы склонили его хорошо думать о вас, сами вы хорошо думаете о себе.

Человеческое общество: это попытка, так учу я, — долгое искание; но оно ищет повелевающего! — — попытка, о братья мои! Но не «договор»! Разбейте, разбейте это слово сердец мягких и нерешительных и людей половинчатых!

Я хочу видеть мужчину и женщину: одного способным к войне, другую способную к деторождению, но обоих способными к пляске головой и ногами. И пусть будет потерян для нас тот день, когда ни разу не плясали мы! И пусть ложной назовется у нас всякая истина, у которой не было смеха!

Кто научит однажды людей летать, сдвинет с места все пограничные камни; все пограничные камни сами взлетят у него на воздух, землю вновь окрестит он — именем «лёгкая».

Она [саморадость] не любит боязливой недоверчивости и тех, кто требует клятв вместо взоров и протянутых рук…

Ненавистен и мерзок ей тот, кто никогда не хочет защищаться, кто проглатывает ядовитые плевки и злобные взгляды, кто слишком терпелив, кто всё переносит и всем доволен: ибо таковы повадки раба.

Кто среди людей не хочет умереть от жажды, должен научиться пить из всех стаканов; и кто среди людей хочет остаться чистым, должен уметь мыться и грязной водой.

Я хожу среди людей, как среди обломков будущего, — того будущего, что вижу я.

Зрителей требует дух поэта — хотя бы были то буйволы! Но я устал от этого духа; и я предвижу время, когда он устанет от самого себя. Я видел уже поэтов изменившимися и направившими взоры на самих себя. Я видел приближение кающихся духом: они выросли из них. — Так говорил Заратустра.

Я — от сегодня и от прежде, — сказал он затем, — но есть во мне нечто, что от завтра, от послезавтра и от когда-нибудь.

«Умерли все боги; теперь мы хотим, чтобы жил сверхчеловек» — такова должна быть в великий полдень наша последняя воля! — Так говорил Заратустра.

Человек познания должен не только любить своих врагов, но уметь ненавидеть даже своих друзей.

Если есть враг у вас, не платите ему за зло добром: ибо это пристыдило бы его. Напротив, докажите ему, что он сделал для вас нечто доброе. И лучше сердитесь, но не стыдите! И когда проклинают вас, мне не нравится, что вы хотите благословить проклинающих. Лучше прокляните и вы немного!

Да, смех вызываете вы во мне, вы, современники! И в особенности когда вы удивляетесь сами себе!

Бог, который всё видел, не исключая и человека, — этот Бог должен был умереть! Человек не выносит, чтобы такой свидетель жил.

Кто сам ходит на больных и слабых ногах, подобно вам, тот хочет прежде всего, знает ли он это или скрывает от себя: чтобы щадили его. Но ни рук моих, ни ног моих не щажу я, я не щажу своих воинов: как же могли бы вы годиться для моей войны? С вами погубил бы я всякую победу. И многие из вас упали бы, услыхав громкий бой барабанов моих.

Я не стерегусь обманщиков, ибо неосторожным должен я быть: так хочет судьба моя.

Заратустра снова молчал и прислушивался: тогда он услыхал долгий, протяжный крик, который пучины перебрасывали одна другой, ибо ни одна из них не хотела оставить его у себя: так гибельно звучал он. «Роковой провозвестник, — сказал наконец Заратустра, — это крик о помощи, крик человека, он, очевидно, исходит из чёрного моря. Но что мне за дело до человеческой беды! Последний грех, оставленный мне, — знаешь ли ты, как называется он?» — «Состраданием!» — отвечал прорицатель…

Смотри вдаль, глаз мой! О, как много морей вокруг меня, сколько зажигающихся человеческих жизней! А надо мной — какая розовая тишина! Какое безоблачное молчание!

«Всегда быть одному слишком много для меня» — так думает отшельник. «Всегда один и один — это даёт со временем двух». Я и меня всегда слишком усердствуют в разговоре; как вынести это, если бы не было друга? Всегда для отшельника друг является третьим: третий — это пробка, мешающая разговору двух опуститься в бездонную глубь.

Моя мудрость собирается уже давно, подобно туче, она становится всё спокойнее и темнее. Так бывает со всякою мудростью, которая должна некогда родить молнии. — Для этих людей сегодняшнего дня не хочу я быть светом, ни называться им. Их — хочу я ослепить: молния мудрости моей! выжги им глаза!

Если вы хотите высоко подняться, пользуйтесь собственными ногами! Не позволяйте нести себя, не садитесь на чужие плечи и головы! Но ты сел на коня? Ты быстро мчишься теперь вверх к своей цели? Ну что ж, мой друг! Но твоя хромая нога также сидит на лошади вместе с тобою! Когда ты будешь у цели своей, когда ты спрыгнешь с коня своего, — именно на высоте своей, о высший человек, — ты и споткнёшься!

Нет более тяжкого несчастья во всех человеческих судьбах, как если сильные мира не суть также и первые люди. Тогда всё становится лживым, кривым и чудовищным. И когда они бывают даже последними и более скотами, чем людьми, — тогда поднимается и поднимается толпа в цене, и наконец говорит даже добродетель толпы: «смотри, лишь я добродетель!»

Поистине, уж лучше жить среди отшельников и козопасов, чем среди нашей раззолоченной, лживой, нарумяненной черни, — хотя бы она и называла себя «хорошим обществом», — хотя бы она и называла себя «аристократией».

Испытывать и вопрошать было всем моим хождением — и поистине, даже отвечать надо научиться на этот вопрос! Но таков — мой вкус: — ни хороший, ни дурной, но мой вкус, которого я не стыжусь и не прячу. «Это — теперь мой путь, — а где же ваш?» — так отвечал я тем, кто спрашивал меня о «пути». Ибо пути вообще не существует! Так говорил Заратустра.

…легче мне переносить шум, и гром, и проклятие непогоды, чем это осторожное, нерешительное кошачье спокойствие; и даже среди людей ненавижу я всего больше всех тихонько ступающих, половинчатых и неопределенных, нерешительных, медлительных, как ползущие облака.

Плохо отплачивает тот учителю, кто навсегда остаётся только учеником.

Государством зову я, где все вместе пьют яд, хорошие и дурные; государством, где все теряют самих себя, хорошие и дурные; государством, где медленное самоубийство всех — называется — «жизнь».

Непреклонна душа моя и светла, как горы в час дополуденный. Но они [люди] думают, что холоден я и что говорю я со смехом ужасные шутки. И вот они смотрят на меня и смеются, и, смеясь, они ещё ненавидят меня. Лёд в смехе их.

Некогда смотрела душа на тело с презрением: и тогда не было ничего выше, чем это презрение, — она хотела видеть тело тощим, отвратительным и голодным. Так думала она бежать от тела и от земли. О, эта душа сама была ещё тощей, отвратительной и голодной; и жестокость была вожделением этой души! Но и теперь ещё, братья мои, скажите мне: что говорит ваше тело о вашей душе? Разве ваша душа не есть бедность и грязь и жалкое довольство собою?

…где нельзя уже любить, там нужно — пройти мимо! — Так говорил Заратустра…

Познающий не любит погружаться в воду истины не тогда, когда она грязна, но когда она мелкая.

С человеком происходит то же, что и с деревом. Чем больше стремится он вверх, к свету, тем глубже уходят корни его в землю, вниз, в мрак и глубину — ко злу.

Прежде чем наступит ночь, научится он [Заратустра] снова меня любить и хвалить, он не может долго жить, не делая этих глупостей. Он — любит врагов своих; это искусство понимает он лучше всех, кого только я видел. Но за это он мстит — друзьям своим!

Теперь возмущает низших всякое благодеяние и подачка; и те, кто слишком богат, пусть будут настороже! Кто сегодня, подобно пузатой бутылке, сочится сквозь слишком узкое горлышко, — у таких бутылей любят теперь отбивать горлышко. Похотливая алчность, желчная зависть, подавленная мстительность, надмевание черни — всё это бросилось мне в глаза. Уже не верно, что нищие блаженны.

О Заратустра, — начал он [прорицатель] печальным голосом, — ты стоишь не так, как тот, кого счастье заставляет кружиться: ты должен будешь плясать, чтобы не упасть навзничь. И если бы даже ты и захотел плясать предо мною и проделывать прыжки свои во все стороны, — всё-таки никто не мог бы сказать мне: «Смотри, вот пляшет последний весёлый человек!»

Поистине, не люблю я тех, у кого всякая вещь называется хорошей и этот мир даже наилучшим из миров. Их называю я вседовольными. Вседовольство, умеющее находить всё вкусным, — это не лучший вкус! Я уважаю упрямые, разборчивые языки и желудки, которые научились говорить «я», «да» и «нет».

Кто хотел бы всё понять у людей, должен был бы ко всему прикоснуться.

Когда я видел страдающего страдающим, я стыдился его из-за стыда его; и когда я помогал ему, я прохаживался безжалостно по гордости его. Большие одолжения порождают не благодарных, а мстительных; и если маленькое благодеяние не забывается, оно обращается в гложущего червя.

Мужчина для женщины средство; целью бывает всегда ребенок. Но что же женщина для мужчины? Двух вещей хочет настоящий мужчина: опасности и игры. Поэтому хочет он женщины как самой опасной игрушки.

О братья мои! В ком же лежит наибольшая опасность для всего человеческого будущего? Не в добрых ли и праведных? — — не в тех ли, кто говорит и в сердце чувствует: «Мы знаем уже, что хорошо и что праведно, мы достигли этого; горе тем, кто здесь ещё ищет!» И какой бы вред ни нанесли злые, — вред добрых — самый вредный вред.

Ибо добрые — не могут созидать: они всегда начало конца — — они распинают того, кто пишет новые ценности на новых скрижалях, они приносят себе в жертву будущее, — они распинают всё человеческое будущее! Добрые — были всегда началом конца.

О душа моя, я дал тебе всё, и руки мои опустели из-за тебя — а теперь! Теперь говоришь ты мне, улыбаясь, полная тоски: «Кто же из нас должен благодарить?..»

Я разучился верить в «великие события», коль скоро вокруг них много шума и дыма. И поверь мне, друг мой, адский шум! Величайшие события — это не наши самые шумные, а наши самые тихие часы. Не вокруг изобретателей нового шума — вокруг изобретателей новых ценностей вращается мир; неслышно вращается он.

У одних сперва стареет сердце, у других — ум. Иные бывают стариками в юности; но кто поздно юн, тот надолго юн.

«Для чистого все чисто» — так говорит народ. Но я говорю вам: для свиней всё превращается в свинью!

Ваше отчаяние достойно великого уважения. Ибо вы не научились подчиняться, вы не научились маленькому благоразумию.

И лучше уж отчаивайтесь, но не сдавайтесь. И поистине, я люблю вас за то, что вы сегодня не умеете жить, о высшие люди! Ибо так вы живете — лучше всего!

Я стремлюсь к своей цели, я иду своей дорогой; через медлительных и нерадивых перепрыгну я. Пусть будет моя поступь их гибелью!

Мы доверчиво тащим, что дают нам в приданое, на грубых плечах по суровым горам! И если мы обливаемся потом, нам говорят: «Да, жизнь тяжело нести!» Но только человеку тяжело нести себя! Это потому, что тащит он слишком много чужого на своих плечах. Как верблюд, опускается он на колени и даёт как следует навьючить себя. Особенно человек сильный и выносливый, способный к глубокому почитанию: слишком много чужих тяжёлых слов и ценностей навьючивает он на себя, — и вот жизнь кажется ему пустыней!

Если друг делает тебе что-нибудь дурное, говори ему: «Я прощаю тебе, что ты мне сделал; но если бы ты сделал это себе, — как мог бы я это простить!»

Как устал я от добра моего и от зла моего! Всё это бедность и грязь и жалкое довольство собою!

— Быть правдивыми — могут немногие! И кто может, не хочет ещё! Но меньше всего могут быть ими добрые. О, эти добрые! — Добрые люди никогда не говорят правды; для духа быть таким добрым — болезнь. Они уступают, эти добрые, они покоряются, их сердце вторит, их разум повинуется: но кто слушается, тот не слушает самого себя!

Вокруг изобретателей новых ценностей вращается мир — незримо вращается он. Но вокруг комедиантов вращается народ и слава — таков порядок мира.

В сторону от базара и славы уходит всё великое: в стороне от базара и славы жили издавна изобретатели новых ценностей.

Трудно жить с людьми, ибо так трудно хранить молчание. И не к тому, кто противен нам, бываем мы больше всего несправедливы, а к тому, до кого нам нет никакого дела.

Люди не равны — так говорит справедливость.

Надо научиться любить себя самого — так учу я — любовью цельной и здоровой: чтобы сносить себя самого и не скитаться всюду. Такое скитание называется «любовью к ближнему»: с помощью этого слова до сих пор лгали и лицемерили больше всего, и особенно те, кого весь мир сносил с трудом. И поистине, это вовсе не заповедь на сегодня и на завтра — научиться любить себя. Скорее, из всех искусств это самое тонкое, самое хитрое, последнее и самое терпеливое.

У холодных душ, у мулов, у слепых и у пьяных нет того, что называю я мужеством. Лишь у того есть мужество, кто знает страх, но побеждает его, кто видит бездну, но с гордостью смотрит в неё.

Чернь сверху, чернь снизу! Что значит сегодня «бедный» и «богатый»! Эту разницу забыл я…

Я бы поверил только в такого Бога, который умел бы танцевать.

Я — закон только для моих, а не закон для всех. Но кто принадлежит мне, должен иметь крепкие кости и лёгкую поступь, — — находить удовольствие в войнах и пиршествах, а не быть букой и Гансом-мечтателем, быть готовым ко всему самому трудному, как к празднику своему, быть здоровым и невредимым.

О свободе

Следующие слова относятся к такому аспекту, как свобода человека:

Свободный от чего? Какое дело до этого Заратустре! Но твой ясный взор должен поведать мне: свободный для чего? (Ф. Ницше)

Существует огромное количество зависимостей, от которых многие люди хотели бы избавиться. Это не только традиционные расстройства: алкоголизм, наркомания или курение. Нередко люди зависят от своего прежнего образа жизни, от других людей (например, в финансовом плане). Ницше устами Заратустры не спрашивает читателя, от чего он мог зависеть. Его вопрос в другом: для чего именно нужна ему свобода? Чему он хотел бы ее посвятить?

Об отношении людей к кумиру

Следующая цитата из книги «Так говорил Заратустра» показывает, каково отношение толпы к своему кумиру:

И что среди людей будешь ты всегда диким и чужим — диким и чужим, даже когда они любят тебя: ибо прежде всего хотят они, чтобы щадили их! (Ф. Ницше)

Как бы народ ни любил своего кумира, как человек он всегда будет оставаться для него чужим. Обусловлено это эгоизмом каждого, кто является частью этой толпы. Ведь главное, чего хочет в глубине души член толпы – это безопасность. И поэтому предпочтения людей всегда меняются в зависимости от ситуации. Именно поэтому Заратустра и предупреждает своих слушателей о том, что личность всегда остается чуждой толпе.

Цитаты из книги «Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого»

В литературный сборник вошли фразы и цитаты из книги «Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого»

Я говорю вам: нужно носить в себе ещё хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду.

«Наказание» — именно так называет само себя мщение: с помощью лживого слова оно притворяется чистой совестью.

Чтобы приятно было смотреть на жизнь, надо, чтобы её игра была хорошо сыграна, — но для этого нужны хорошие актёры.

«Умерли все боги; теперь мы хотим, чтобы жил сверхчеловек» — такова должна быть в великий полдень наша последняя воля!.

Человек есть нечто, что должно превзойти.

…Не существует ничего, о чём ты говоришь: нет ни чёрта, ни преисподней. Твоя душа умрёт ещё скорее, чем твоё тело: не бойся же ничего!

Церковь — это род государства, притом — самый лживый.

…среди людей так мало осталось благородства: признаком его всегда будет отсутствие страха перед собою, когда мы не ждем от себя ничего постыдного, когда летим, очертя голову, куда нас влечёт.

Ты идёшь к женщинам? Не забудь плётку!

Ах, я закидывал свою сеть в их моря, желая наловить хороших рыб, но постоянно вытаскивал я голову какого-нибудь старого бога.

Тело — это большой разум, множество с одним сознанием, война и мир, стадо и пастырь. — «О презирающих тело»

Брак — так называю я волю двух создать одного, который больше создавших его.

Так говорил однажды мне дьявол: «Даже у Бога есть свой ад — это любовь его к людям».» — Часть четвёртая, и последняя

В основу вещей коварно волгали награду и наказание — и даже в основу ваших душ.

Смотреть вниз на самого себя и даже на свои звёзды — лишь это назвал бы я своей вершиной.

В чём моё счастье! Оно — бедность и грязь, и жалкое довольство собою. Моё счастье должно бы было оправдывать само существование.

С человеком происходит то же, что и с деревом. Чем больше стремится он вверх, к свету, тем глубже впиваются корни его в землю, вниз, в мрак и глубину, — ко злу.

Величайшие события — это не наши самые шумные, а наши самые тихие часы.

Приближается время самого презренного человека, который уже не может презирать самого себя..

Воля освобождает: таково истинное учение о воле и свободе — ему учит вас Заратустра.

Поэтому называет он себя «человеком», то есть оценивающим. Оценивать — значит созидать.

Врач, исцелись сам, и ты исцелишь также и своего больного.

Поистине, слишком хорошо понимаю я знамение снов и предостережение их: моё учение в опасности, сорная трава хочет называться пшеницею!

Всякое уединение есть грех — так говорит стадо.

Отвратить взор свой от себя захотел Творец — и тогда создал он мир.

Горе! Приближается время, когда человек не пустит более стрелы тоски своей выше человека, и тетива лука его разучится дрожать.

Они холодны и ищут себе тепла в спиртном; они разгорячены и ищут прохлады у замёрзших умов; все они хилы и одержимы общественным мнением.

Да будет труд ваш борьбой и мир ваш победою!

Но кто же ненавистен народу, как волк собакам, — свободный ум, враг цепей, кто не молится и живёт в лесах.

Если есть враг у вас, не платите ему за зло добром: ибо это пристыдило бы его. Напротив, докажите ему, что он сделал для вас нечто доброе.

Но где же та молния, что лизнёт вас своим языком? Где то безумие, что надо бы привить вам?

Живут слишком многие, и слишком долго висят они на своих сучьях. Пусть же придёт буря и стряхнёт с дерева всё гнилое и червивое!

Необыкновенна и бесполезна высшая добродетель, блестяща и кротка она в своём блеске: дарящая добродетель есть высшая добродетель.

Жизнь есть родник радости; но всюду, где пьёт отребье, все родники бывают отравлены.

Не только разум тысячелетий — также безумие их прорывается в нас. Опасно быть наследником.

Земля … имеет оболочку; и эта оболочка поражена болезнями. Одна из этих болезней называется, например: «человек».. — Часть вторая, «О великих событиях»

Не лучше ли попасть в руки убийцы, чем в мечты похотливой женщины?

И каждый желающий славы должен уметь вовремя проститься с почестью и знать трудное искусство — уйти вовремя.

Не ваш грех — ваше самодовольство вопиет к небу; ничтожество ваших грехов вопиет к небу!.

И не к тому, кто противен нам, бываем мы больше всего несправедливы, а к тому, до кого нам нет никакого дела.

Надо научиться любить себя самого — так учу я — любовью цельной и здоровой: чтобы сносить себя самого и не скитаться всюду.

Ибо только тот, кто достаточно мужчина, освободит в женщине — женщину.

На горизонте бесконечного. Мы покинули сушу и пустились в плавание! Мы снесли за собою мосты — больше, мы снесли и саму землю! Ну, кораблик! Берегись! Вокруг тебя океан: правда, он не всегда ревёт и порою лежит, словно шёлк и золото, грезя о благе. Но наступит время, и ты узнаешь, что он бесконечен и что нет ничего страшнее бесконечности. О, бедная птица, жившая прежде на воле, а нынче бьющаяся о стены этой клетки! Горе тебе, если тебя охватит тоска по суше и дому, словно бы там было больше свободы, — а «суши»-то и нет больше!

Как в море жил ты в своём одиночестве и оно лелеяло тебя. Увы, ты снова хочешь сойти на берег. Увы, ты снова хочешь сам нести своё тело.

Могли бы вы мыслить Бога? — Но пусть это означает для вас волю к истине, чтобы всё превратилось в человечески мыслимое, человечески видимое, человечески чувствуемое! Ваши собственные чувства должны вы продумать до конца.

Когда выдают они себя за мудрых, меня знобит от мелких изречений и истин их; часто от мудрости их идёт запах, как будто она исходит из болота; и поистине, я слышал уже, как лягушка квакала в ней!

Мне нужны живые спутники, которые следуют за мной, потому что хотят следовать за собой — и туда, куда я хочу.

Любовь — это факел, который должен светить вам на высших путях.

Лишь на базаре нападают с вопросом: да или нет?

Много коротких безумств — это называется у вас любовью. И ваш брак, как одна длинная глупость, кладёт конец многим коротким безумствам.

Качества мужа здесь редки; поэтому их женщины становятся мужчинами. Ибо только тот, кто достаточно мужчина, освободит в женщине — женщину.

Мужчина для женщины средство; целью бывает всегда ребёнок.

Из всего написанного люблю я только то, что пишется своей кровью.

Надо быть морем, чтобы принять в себя грязный поток и не сделаться нечистым.

Ибо так говорит мне справедливость: «люди не равны». И они не должны быть равны!.

Наша вера в других выдаёт, где мы охотно хотели бы верить в самих себя.

И как ловко умеет сука-чувственность молить о куске духа, когда ей отказывают в куске тела!

Не вокруг изобретателей нового шума — вокруг изобретателей новых ценностей вращается мир; неслышно вращается он.

И даже ваша лучшая любовь есть только восторженный символ и болезненный пыл.

Не позволяйте вашей добродетели улетать от земного и биться крыльями о вечные стены!

Жизнь тяжело нести; но не притворяйтесь же такими нежными! Мы все прекрасные вьючные ослы и ослицы.

Некогда говорили: Бог, — когда смотрели на дальние моря; но теперь учил я вас говорить: сверхчеловек.

Жизнь есть родник радости; но в ком говорит испорченный желудок, отец скорби, для того все источники отравлены.

Но всегда к человеку ведёт меня сызнова пламенная воля моя к созиданию.

Ещё боремся мы шаг за шагом с исполином случаем, и над всем человечеством царила до сих пор ещё бессмыслица, безсмыслица.

Но кровь — самый худший свидетель истины; кровь отравляет самое чистое учение до степени безумия и ненависти сердец.

Дух мщения: друзья мои, он был до сих пор лучшей мыслью людей; и где было страдание, там всегда должно было быть наказание.

Но я хочу совсем открыть вам своё сердце, друзья мои: если бы существовали боги, как удержался бы я, чтобы не быть богом! Следовательно, нет богов.

Государством зову я, где все вместе пьют яд, хорошие и дурные; государством, где все теряют самих себя, хорошие и дурные; государством, где медленное самоубийство всех — называется — «жизнь».

Остерегайся также святой простоты! Всё для неё нечестиво, что не просто; она любит играть с огнём — костров.

Глубокое уважение друг перед другом называю я браком, как перед хотящими одной и той же воли.

Плохо отплачивает тот учителю, кто навсегда остаётся только учеником.

Всё в женщине — загадка, и всё в женщине имеет одну разгадку: она называется беременностью.

Поистине, человек — это грязный поток.

Вот — чахоточные душою: едва родились они, как уже начинают умирать и жаждут учений усталости и отречения.

Прежде хула на Бога была величайшей хулой; но Бог умер, и вместе с ним умерли и эти хулители.

Вокруг изобретателей новых ценностей вращается мир — незримо вращается он. Но вокруг комедиантов вращается народ и слава…

Проповедники равенства! Бессильное безумие тирана вопиет в вас о «равенстве»: так скрывается ваше сокровенное желание тирании за словами о добродетели!

Великое светило, к чему свелось бы твоё счастье, если б не было у тебя тех, кому ты светишь!

Самые тихие слова — те, что приносят бурю. Мысли, ступающие голубиными шагами, управляют миром.

В человеке важно то, что он мост, а не цель: в человеке можно любить только то, что он переход и гибель.

Страданием и бессилием созданы все потусторонние миры, и тем коротким безумием счастья, которое испытывает только страдающий больше всех.

В мире самые лучшие вещи ничего ещё не стоят, если никто не представляет их; великими людьми называет народ этих представителей.

Так говорит познающий: стыд, стыд, стыд — вот история человека!

Бог умер: теперь хотим мы, чтобы жил сверхчеловек.

Тому повелевают, кто не может повиноваться самому себе.

Ах, как много есть великих мыслей, от которых проку не более, чем от воздуходувки: они надувают и делают ещё более пустым.

Убивают не гневом, а смехом. Вставайте, помогите нам убить дух тяжести!

…Учу я людей: не прятать больше головы в песок небесных вещей, а гордо держать её, земную голову, которая создаёт смысл земли!

Человек — это канат, протянутый между животным и Сверхчеловеком, это канат над пропастью.

…Вся жизнь есть спор о вкусах и привкусах! Вкус: это одновременно и вес, и весы, и весовщик…

Что падает, то нужно ещё толкнуть! — цитата часто изменяется как «Падающего — толкни.

«Счастье найдено нами», — говорят последние люди, и моргают.

Я говоришь ты и гордишься этим словом. Но больше его — во что не хочешь ты верить — тело твоё с его большим разумом: оно не говорит Я, но делает Я.

«Враг» должны вы говорить, а не «злодей»; «больной» должны вы говорить, а не «негодяй»; «сумасшедший» должны вы говорить, а не «грешник».

Тема выпуска: афоризмы, высказывания, изречения, фразы и цитаты книги «Так говорил Заратустра. Книга для всех и ни для кого» — философский роман Фридриха Ницше, на немецком Also sprach Zarathustra. Ein Buch für Alle und Keinen.

Об одолжениях

А эта цитата из «Заратустры» Ницше проливает свет на то, чем в действительности являются одолжения и добрые дела:

Большие одолжения рождают не благодарных, а мстительных…(Ф. Ницше)

Некоторые люди считают, что сделав большое одолжение другому человеку, они тем самым совершают хороший поступок. Но в зависимости от контекста ситуации, реакция «одаренного» может быть совершенно разной. Ведь когда человек ощущает себя обязанным, это вовсе не добавляет ему радости. И поэтому он неосознанно начинает искать путей мести за то, что ему приходится нести эту ношу на своих плечах. Особенно в тех случаях, когда отблагодарить взамен своего благодетеля ему нечем.

Так говорил Заратустра

Железо так говорило магниту: «Больше всего я тебя ненавижу за то, что ты притягиваешь, не имея достаточно сил, чтобы тащить за собой!»

Двух вещей хочет настоящий мужчина: опасностей и игры. Именно поэтому ему нужна женщина — как самая опасная игрушка.

Его молчание давило меня; и поистине, вдвоем человек бывает более одиноким, чем наедине с собою.

Кто в себе не носит хаоса, тот никогда не породит звезды. Нужно носить в себе ещё хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду.

Надо научиться любить себя самого — так учу я — любовью цельной и здоровой: чтобы сносить себя самого и не скитаться всюду.

Ты идёшь к женщинам? Не забудь плётку!

Жизнь есть родник радости; но всюду, где пьёт отребье, все родники бывают отравлены.

Что-то неутоленное, неутолимое есть во мне; оно хочет говорить.

Спокойна глубина моего моря: никто и не догадывается о том, какие забавные чудовища скрывает оно!

В сущности в своей простоте они желают лишь одного: чтобы никто не причинял им страдания. Поэтому они предупредительны к каждому и делают ему добро. Но это трусость – хотя бы и называлась она «добродетелью».

Иному ты должен подать не руку, а только лапу – и я хочу, чтобы у твоей лапы были когти.

«Кто ищет, легко сам теряется. Всякое уединение есть грех» – так говорит стадо. И ты долго принадлежал к стаду.

И более всего несправедливы мы не к тем, кто противен нам, а к тем, до кого нет нам никакого дела.

Счастье мужчины называется: я хочу. Счастье женщины называется: он хочет.

Я люблю лес. В городах трудно жить: там слишком много похотливых людей.

В любви женщины есть несправедливость и слепота ко всему, чего она не любит. Но и в знаемой любви женщины есть всегда еще внезапность, и молния, и ночь рядом со светом.

Все в женщине – загадка, и все в женщине имеет одну разгадку: она называется беременностью. Мужчина для женщины средство; целью бывает всегда ребенок.

Мужчина должен быть воспитан для войны, а женщина – для отдохновения воина; все остальное – глупость.

Величайшие события — это не наши самые шумные, а наши самые тихие часы.

Больше всех ненавидят того, кто летает.

Пусть мужчина боится женщины, когда она любит: ибо она приносит любую жертву и всякая другая вещь не имеет для нее цены. Пусть мужчина боится женщины, когда она ненавидит: ибо мужчина в глубине души только зол, а женщина еще дурна.

Одно дело — покинутость, другое — одиночество.

Еще не способна женщина к дружбе: женщины все еще кошки и птицы.

Там, где нельзя больше любить, там нужно пройти мимо.

Ибо только тот, кто достаточно мужчина, освободит в женщине — женщину.

Слишком сладких плодов не любит воин. Поэтому любит он женщину; в самой сладкой женщине есть еще горькое.

Любите, пожалуй, своего ближнего, как себя — но прежде всего будьте такими, которые любят самих себя.

Надо перестать позволять себя есть, когда находят тебя особенно вкусным, — это знают те, кто хотят, чтобы их долго любили.

И кто среди людей не хочет умереть от жажды, должен научиться пить из всех стаканов; и кто среди людей хочет остаться чистым, должен уметь мыться и грязной водой

Голос красоты звучит тихо: он проникает только в самые чуткие уши.

Самые тихие слова — те, что приносят бурю. Мысли, ступающие голубиными шагами, управляют миром.

Убивают не гневом, а смехом.

Счастье бегает за мной. Это потому, что я не бегаю за женщинами. А счастье — женщина.

Остерегайся приступов своей любви! Слишком скоро протягивает одинокий руку тому, кто с ним повстречается.

Жизнь тяжело нести; но не притворяйтесь же такими нежными! Мы все прекрасные вьючные ослы и ослицы.

Взгляните же на этих мужчин: их глаза говорят, что не ведают они ничего лучшего на земле, чем спать с женщиной.

И как ловко пес чувственности умеет молить о духе, когда ему отказывают в теле!

И еще такую притчу даю я вам: многие, желавшие изгнать своего искусителя, превратились в свиней.

Кому целомудрие в тягость, тому не следует советовать его: чтобы не сделалось оно путем в преисподнюю, превратившись в грязь и похотливость души.

«Мщению и позору хотим мы предать всех, кто не подобен нам» – так клянутся сердца тарантулов.

Ницше, «Так говорил Заратустра»: цитата о желании иметь детей

Ницше, устами своего героя, изобличал людей и их мотивы в различных жизненных сферах. Интересны следующие слова Заратустры:

«Я хочу наследников, — так говорит все, что страдает, — я хочу детей, я не хочу себя». — Радость же не хочет ни наследников, ни детей, — радость хочет себя саму, хочет вечности, хочет возвращения, хочет, чтобы все было вечным. (Ф. Ницше)

С одной стороны, люди могут заводить детей по причине стремления дать новую жизнь, и в их мотивации нет негативных элементов. Но нередко случается и так, что человек – в особенности, женщина – стремится заполнить внутреннюю пустоту, неумение радоваться жизни. Именно такой подход и осуждается в этих словах Заратустры.

Цитаты из книги Ф. Ницше «Так говорил Заратустра»

Все идет, все возвращается; вечно вращается колесо бытия. Все умирает, все вновь расцветает, вечно бежит год бытия. Все погибает, все вновь устрояется; вечно стоится тот же дом бытия. Все разлучается, все снова друг друга приветствует; вечно остается верным себе кольцо бытия. В каждый миг начинается бытие; вокруг каждого «здесь» катится «там». Центр всюду. Кривая — путь вечности.

Ревнива каждая добродетель в отношении другой, а ревность — ужасная вещь. Даже добродетели могут погибнуть из-за ревности. Кого окружает пламя ревности, тот обращает наконец, подобно скорпиону, отравленное жало на самого себя.

Беззаботными, насмешливыми, сильными — такими хочет нас мудрость: она — женщина и любит всегда только воина.

Тот, кто кормит голодного, насыщает свою собственную душу: так говорит мудрость.

Поистине, кто обладает малым, тот будет меньше обладаем: хвала малой бедности!

Завоевать себе свободу и священное Нет даже перед долгом — для этого, братья мои, нужно стать львом. Завоевать себе право для новых ценностей — это самое страшное завоевание для духа выносливого и почтительного.

Некогда были у тебя страсти, и ты называл их злыми. А теперь у тебя только твои добродетели: они выросли из твоих страстей. Ты положил свою высшую цель в эти страсти: и вот они стали твоей добродетелью и твоей радостью.

Познающий не любит погружаться в воду истины не тогда, когда она грязна, но когда она мелкая.

Наша вера в других выдаёт, где мы охотно хотели бы верить в самих себя.

Если ты хочешь иметь друга, ты должен вести войну за него; а чтобы вести войну, надо уметь быть врагом.

Не раб ли ты? Тогда ты не можешь быть другом. Не тиран ли ты? Тогда ты не можешь иметь друзей.

«Разве не потому, — сказал святой, — ушел и я в лес и пустыню? Разве не потому, что и я слишком любил людей?»

Поистине, люди дали себе все добро и все зло свое. Поистине, они не заимствовали и не находили его, оно не упало к ним, как глас с небес.

Один идет к ближнему, потому что он ищет себя, а другой — потому что он хотел бы потерять себя.

Надо, чтобы ты сжег себя в своем собственном пламени: как же мог бы ты обновиться, не сделавшись сперва пеплом?

Если есть враг у вас, не платите ему за зло добром: ибо это пристыдило бы его. Напротив, докажите ему, что он сделал для вас нечто доброе.

Врач, исцелись сам, и ты исцелишь также и своего больного. Было бы лучшей помощью для него, чтобы увидел он своими глазами того, кто сам себя исцеляет.

Плохо отплачивает тот учителю, кто навсегда остается только учеником.

Качества мужа здесь редки; поэтому их женщины становятся мужчинами. Ибо только тот, кто достаточно мужчина, освободит в женщине — женщину.

Все половинчатое портит целое.

Всякая великая любовь хочет не любви: она хочет большего.

Человек — это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком, — канат над пропастью. Опасно прохождение, опасно быть в пути, опасен взор, обращенный назад, опасны страх и остановка. В человеке важно то, что он мост, а не цель: в человеке можно любить только то, что он переход и гибель.